Антропология тишины: от эпоса к микромиру

I. Точка опоры: между традицией и вызовом

Мой творческий метод сформировался на пересечении строгой академической школы и личного поиска экзистенциальной устойчивости.

Я работаю в широком диапазоне техник: масляная живопись, акварель, скульптура, что позволяет мне рассматривать объекты под разными углами. Однако, работа с формой для меня никогда не была чисто эстетической задачей; это всегда поиск «внутреннего стержня» — того невидимого каркаса, который удерживает человеческую личность от распада в моменты предельных испытаний. Я исследую полярные состояния человеческого духа: от абсолютной нерушимости перед лицом физического насилия до глубокого метафизического смирения.

Мое исследование началось с диалога с великими мастерами прошлого. Голландский натюрморт и северное Возрождение дали мне инструментарий, но жизнь поставила перед этим инструментарием новые вопросы. Как изобразить стойкость, когда мир вокруг становится зыбким и хрупким?

II. Метаморфозы «Безумной Греты»

Центральное место в моей практике занимает многолетнее исследование образа «Безумной Греты» Питера Брейгеля Старшего.

Традиционно этот образ трактовался как аллегория безумия или греховной алчности. Однако мой взгляд обращен к религиозному и метафизическому контексту той эпохи. В отличие от традиционных трактовок, я не вижу в ней безумия.

Легенда о Безумной Грете – это собирательный образ Фламандского фольклора, который имеет множество версий. Мне понравилась лишь одна из них:

Грета – это бедная крестьянка, которая жила в Нидерландах 6 веков назад. В то время шла восьмидесятилетняя война. Оба её сына погибли на этой войне. Муж спился и пропал. Она осталась одна в полной нищете.

"Однажды утром она обнаружила, что кто-то украл её сковородку, на которой она привыкла жарить себе блины. Это была соломинка, проломившая спину верблюду, и она решила во что бы то ни стало вернуть себе ее.

Грета была христианкой и когда-то на церковной проповеди она слышала, что черти в Аду жарят грешников на сковородке. Она решила пойти в Ад и отобрать у них эту сковородку.

Так как в то время шла война, ворота в Ад находились недалеко.
Она сняла доспехи с какого-то убитого солдата, вооружилась его копьём и пошла в Ад. Легенда гласит, что и по сей день она ходит по миру с этой сковородкой."

Такова одна из версий.

В моём детстве у нас в доме была большая библиотека. Мама показывала мне фолианты с работами художников, вместо детских сказок. Тогда я не ещё не знала легенды о Грете, но уже отчётливо читала в её фигуре отчаяние обиженного человека. Позднее, когда я узнала легенду и увидела в этой картине религиозный бэкграунд, я не разочаровалась, а только утвердилась в своём понимании этого произведения. Я не увидела воровку. Я увидела нищенку, все пожитки которой уместились в один узелок. Её доспехи – это отчаянная попытка самозащиты. Это человек, который устал терпеть, «психанул» и выпустил из психологической тени все свои эмоции. Теперь он мчится с копьём навстречу огненной Геенне в отчаянном желании поразить источник всего мирового зла.

Ад в доктрине времен Брейгеля — это место мучения душ. Все «котлы и сковородки» — лишь метафоры невыносимой душевной боли. В своей работе я исследую момент, когда душа побеждает эти муки. Моя Грета — это не история о «стойкости» в привычном понимании. Напротив, это история о сдаче обстоятельствам, которая парадоксальным образом ведет к освобождению.

Я рассматриваю её поступок как «прорыв гнойника» — момент, когда накопленная агрессия, дерзость и отчаяние выплескиваются наружу, разрушая старые оковы.

Мне не понравился открытый финал этой истории. В своей работе я решила завершить её иначе. У неё всё получилось, она разрушила ад и обрела покой.

В дополнение к портрету я создала скульптуру «Усталость». Это руки Греты после сражения.

В моём представлении она сейчас сидит в тихой келье в благодатном безмолвии и блаженном безмыслии, а рядом с ней белая собака. Для меня это символ безусловной любви и довербальной чистоты, не затронутой человеческим безумием.

Сегодня этот проект приобрел драматическую завершенность. Мои скульптуры Греты физически остались в Харькове, в эпицентре войны. Они стали «невольными свидетелями» того самого ада, в котором Брейгель изобразил свою героиню. Эта географическая дистанция превратила проект в живое свидетельство неразрывности искусства и исторической судьбы.

III. Свидетельство стойкости: Образ "Unconquered"

В противовес метафизическому смирению Греты, мой проект «Unconquered» феномен нерушимости. В этой работе я исследую феномен абсолютной человеческой стойкости. Образом-импульсом для создания этой скульптуры стала история Юлии Паевской (Тайры), прошедшей через ад плена. Однако «Unconquered» — это не портрет конкретного человека, а попытка зафиксировать в пластике само состояние нерушимости. Там, где Грета достигает освобождения через метафизическое смирение, героиня этой скульптуры выстаивает как монолит. Это гимн воле, которая сохраняет свою структуру и достоинство вопреки физическому разрушению реальности.

В своей работе я ищу образы героев, основанные не на пафосе, а на внутренней силе. «Unconquered»— это попытка сделать невыразимое (боль и мужество целой нации) понятным через одну судьбу. Это дань человеческому достоинству, которое не ломается даже под экстремальным давлением и во враждебной среде.

Если моя Грета проходит через ад метафорический, то Тайра прошла через ад реальный: пытки, плен, попытки сломать волю и личность.

Ясознательно отказалась от изображения страданий. Меня интересовал исход — таточка внутренней устойчивости, которая помогает человеку пройти все испытания. Работа надэти мпортретом длилась около года: я постоянно что-то меняла, искала то самое ощущение. Я остановилась только тогда, когда мне удалось передать ее внутреннюю улыбку. Эторабота, рядом скоторой есть о чёммолчать.

В этой работе я фиксирую иную грань духа — отказ сдаваться там, где плоть требует капитуляции. Это «стойкость» в её чистом, почти архитектурном виде. Сочетание в одном портфолио этих двух образов — Греты и Тайры — создает полный объем моей философии: мы либо трансформируем реальность через смирение, либо выстоим в ней как монолит.

IV. Микробиология времени и эстетика Vanitas

Переезд в Германию и опыт утраты физического доступа к своим работам заставили меня сменить масштаб, но не тему. Если Грета была эпосом о сопротивлении, то моя новая серия — «Биологическая абстракция» — это исследование жизни на молекулярном уровне.

Я — представительница академической школы, но я рассматриваю классическую технику не как застывший канон, а как мощный оркестр. Для меня не существует разделения на «старое» и «современное» искусство — существует только актуальность момента. Каждый шедевр прошлого когда-то был радикальным прорывом. Чтобы понять гений Баха, нужно услышать музыку, которая звучала до него. Точно так же и голландский натюрморт в свое время был манифестом новой реальности.

Традиционный жанр Vanitas (суета сует) напоминал о бренности и быстротечности всего мирского. Я иду дальше: я смотрю на то, что происходит после увядания, соединяя в одном цикле голландский натюрморт и биологическую абстракцию. Здесь классическая форма встречается с современной живописной трактовкой. Я не копирую прошлое — я использую его язык, чтобы говорить о настоящем. Я интегрирую эстетику классического голландского натюрморта XVII века в современную абстракцию.

В плесени, в колониях бактерий, в сложных биологических структурах я нахожу невероятную эстетическую безупречность. Это жизнь, которая торжествует там, где видимый мир потерпел крах. Это биологическая форма стойкости — бесконечное воспроизводство жизни в микро-масштабе.

V. Антропология тишины

Сегодня моя работа в Альтенбурге сосредоточена на проекте «Антропология тишины». Это поиск эстетики в паузах, в моментах созерцания, в «внутренней улыбке» — том состоянии покоя, которое достижимо только после того, как все внешние битвы приняты.

Будь то скульптура, живописный слой, имитирующий рост грибницы, или графическая экспрессия Рейхстага — я ищу порядок в хаосе. Мое искусство — это попытка доказать, что даже в состоянии хрупкости и неопределенности человек способен сохранять созидательную энергию.

Будь то скульптура Тайры, катарсис Греты или живописная структура плесени — я ищу порядок в хаосе. Моё искусство — это попытка доказать, что даже в состоянии предельной хрупкости человек способен сохранять созидательную энергию и находить свою «тишину».

Для меня как для художника нет разницы между складкой ткани на плече Греты и структурой бактерии под микроскопом. И то, и другое — свидетельства универсального стремления материи к гармонии и сохранению своей идентичности вопреки всему.

Ушат дегтя

Скульптура или живопись. Что совершенней?

Многие спорят о том, что совершенней, скульптура или живопись. Скульптура - это живая форма в то время как нарисованная форма - это всего лишь имитация. Но скульптуре нельзя задать состояние при помощи освещения, она всегда зависима от того света, что есть на данный момент в помещении. Таким образом можно прийти к выводу, что скульптура и живопись - это разные уровни абстрагирования. То есть задачу, которую в живописи можно решить одним путём в скульптуре приходится решать другим. И тут в игру вступает момент рациональности - что и где сделать проще?

Приведу прикладной пример.

Допустим перед нами стоит задача изобразить портрет некой литературной героини со своими переживаниями.

В живописи, для передачи характера кроме физиогномики не грех даже приврать с цветом волос. Если к скорби больше пойдёт тёмный или тусклый цвет (что не есть синонимом слова "не красивый"), а для радости более светлый и радостный то в скульптуре у нас вовсе нет цвета как инструмента (крашеную скульптуру я сейчас рассматривать не хочу). Картина даёт нам в распоряжение и такие внешние факторы как освещение. Можно залить полотно солнцем или наоборот загнать во тьму и выхватить лучом света хотя бы и один только глаз модели. В скульптуре мы лишены такой роскоши. Да и нарушение анатомии даже в реалистической живописи нам сойдёт с рук в большей степени чем в реалистичной скульптуре. В пример приведу "Царевну лебедь" Врубеля. Такие огромные глаза по моему мнению практически не жизнеспособны (это как кукла Барби. Если её оживить то передвигаться она сможет только на четвереньках). Можно выполнить скульптурный портрет Врубелевской героини строго по букве картины и героиня будет прекрасна, но это будет уже не вполне реализм. Такую модель можно будет заподозрить в инопланетном происхождении. Думаю, что Врубеля не обидило бы такое происхождение его героини так как во многих его работах присутствует что-то не земное. Но, то что в живописи можно выдать за аллегорию, в скульптуре, порой будет выглядеть слишком буквально и, если скульптор желает внести образность в своё творение то ему придётся пользоваться иными средствами чем живописцу. Возможно, ради этого придётся даже переступить через грань реализма.