Антропология тишины: от эпоса к микромиру

I. Точка опоры: между традицией и вызовом

Мой творческий метод сформировался на пересечении строгой академической школы и личного поиска экзистенциальной устойчивости.

Я работаю в широком диапазоне техник: масляная живопись, акварель, скульптура, что позволяет мне рассматривать объекты под разными углами. Однако, работа с формой для меня никогда не была чисто эстетической задачей; это всегда поиск «внутреннего стержня» — того невидимого каркаса, который удерживает человеческую личность от распада в моменты предельных испытаний. Я исследую полярные состояния человеческого духа: от абсолютной нерушимости перед лицом физического насилия до глубокого метафизического смирения.

Мое исследование началось с диалога с великими мастерами прошлого. Голландский натюрморт и северное Возрождение дали мне инструментарий, но жизнь поставила перед этим инструментарием новые вопросы. Как изобразить стойкость, когда мир вокруг становится зыбким и хрупким?

 

II. Метаморфозы «Безумной Греты»

Центральное место в моей практике занимает многолетнее исследование образа «Безумной Греты» Питера Брейгеля Старшего.

Традиционно этот образ трактовался как аллегория безумия или греховной алчности. Однако мой взгляд обращен к религиозному и метафизическому контексту той эпохи. В отличие от традиционных трактовок, я не вижу в ней безумия.

Легенда о Безумной Грете – это собирательный образ Фламандского фольклора, который имеет множество версий. Мне понравилась лишь одна из них:

Грета – это бедная крестьянка, которая жила в Нидерландах 6 веков назад. В то время шла восьмидесятилетняя война. Оба её сына погибли на этой войне. Муж спился и пропал. Она осталась одна в полной нищете.

"Однажды утром она обнаружила, что кто-то украл её сковородку, на которой она привыкла жарить себе блины. Это была соломинка, проломившая спину верблюду, и она решила во что бы то ни стало вернуть себе ее.

Грета была христианкой и когда-то на церковной проповеди она слышала, что черти в Аду жарят грешников на сковородке. Она решила пойти в Ад и отобрать у них эту сковородку.

Так как в то время шла война, ворота в Ад находились недалеко.
Она сняла доспехи с какого-то убитого солдата, вооружилась его копьём и пошла в Ад. Легенда гласит, что и по сей день она ходит по миру с этой сковородкой."

Такова одна из версий.

В моём детстве у нас в доме была большая библиотека. Мама показывала мне фолианты с работами художников, вместо детских сказок. Тогда я не ещё не знала легенды о Грете, но уже отчётливо читала в её фигуре отчаяние обиженного человека. Позднее, когда я узнала легенду и увидела в этой картине религиозный бэкграунд, я не разочаровалась, а только утвердилась в своём понимании этого произведения. Я не увидела воровку. Я увидела нищенку, все пожитки которой уместились в один узелок. Её доспехи – это отчаянная попытка самозащиты. Это человек, который устал терпеть, «психанул» и выпустил из психологической тени все свои эмоции. Теперь он мчится с копьём навстречу огненной Геенне в отчаянном желании поразить источник всего мирового зла.

Ад в доктрине времен Брейгеля — это место мучения душ. Все «котлы и сковородки» — лишь метафоры невыносимой душевной боли. В своей работе я исследую момент, когда душа побеждает эти муки. Моя Грета — это не история о «стойкости» в привычном понимании. Напротив, это история о сдаче обстоятельствам, которая парадоксальным образом ведет к освобождению.

Я рассматриваю её поступок как «прорыв гнойника» — момент, когда накопленная агрессия, дерзость и отчаяние выплескиваются наружу, разрушая старые оковы.

Мне не понравился открытый финал этой истории. В своей работе я решила завершить её иначе. У неё всё получилось, она разрушила ад и обрела покой.

В дополнение к портрету я создала скульптуру «Усталость». Это руки Греты после сражения.

В моём представлении она сейчас сидит в тихой келье в благодатном безмолвии и блаженном безмыслии, а рядом с ней белая собака. Для меня это символ безусловной любви и довербальной чистоты, не затронутой человеческим безумием.

Сегодня этот проект приобрел драматическую завершенность. Мои скульптуры Греты физически остались в Харькове, в эпицентре войны. Они стали «невольными свидетелями» того самого ада, в котором Брейгель изобразил свою героиню. Эта географическая дистанция превратила проект в живое свидетельство неразрывности искусства и исторической судьбы.

 

III. Свидетельство стойкости: Образ "Unconquered"

В противовес метафизическому смирению Греты, мой проект «Unconquered» феномен нерушимости. В этой работе я исследую феномен абсолютной человеческой стойкости. Образом-импульсом для создания этой скульптуры стала история Юлии Паевской (Тайры), прошедшей через ад плена. Однако «Unconquered» — это не портрет конкретного человека, а попытка зафиксировать в пластике само состояние нерушимости. Там, где Грета достигает освобождения через метафизическое смирение, героиня этой скульптуры выстаивает как монолит. Это гимн воле, которая сохраняет свою структуру и достоинство вопреки физическому разрушению реальности.

В своей работе я ищу образы героев, основанные не на пафосе, а на внутренней силе. «Unconquered»— это попытка сделать невыразимое (боль и мужество целой нации) понятным через одну судьбу. Это дань человеческому достоинству, которое не ломается даже под экстремальным давлением и во враждебной среде.

Если моя Грета проходит через ад метафорический, то Тайра прошла через ад реальный: пытки, плен, попытки сломать волю и личность.

Ясознательно отказалась от изображения страданий. Меня интересовал исход — таточка внутренней устойчивости, которая помогает человеку пройти все испытания. Работа надэти мпортретом длилась около года: я постоянно что-то меняла, искала то самое ощущение. Я остановилась только тогда, когда мне удалось передать ее внутреннюю улыбку. Эторабота, рядом скоторой есть о чёммолчать.

В этой работе я фиксирую иную грань духа — отказ сдаваться там, где плоть требует капитуляции. Это «стойкость» в её чистом, почти архитектурном виде. Сочетание в одном портфолио этих двух образов — Греты и Тайры — создает полный объем моей философии: мы либо трансформируем реальность через смирение, либо выстоим в ней как монолит.

 

IV. Микробиология времени и эстетика Vanitas

Переезд в Германию и опыт утраты физического доступа к своим работам заставили меня сменить масштаб, но не тему. Если Грета была эпосом о сопротивлении, то моя новая серия — «Биологическая абстракция» — это исследование жизни на молекулярном уровне.

Я — представительница академической школы, но я рассматриваю классическую технику не как застывший канон, а как мощный оркестр. Для меня не существует разделения на «старое» и «современное» искусство — существует только актуальность момента. Каждый шедевр прошлого когда-то был радикальным прорывом. Чтобы понять гений Баха, нужно услышать музыку, которая звучала до него. Точно так же и голландский натюрморт в свое время был манифестом новой реальности.

Традиционный жанр Vanitas (суета сует) напоминал о бренности и быстротечности всего мирского. Я иду дальше: я смотрю на то, что происходит после увядания, соединяя в одном цикле голландский натюрморт и биологическую абстракцию. Здесь классическая форма встречается с современной живописной трактовкой. Я не копирую прошлое — я использую его язык, чтобы говорить о настоящем. Я интегрирую эстетику классического голландского натюрморта XVII века в современную абстракцию.

В плесени, в колониях бактерий, в сложных биологических структурах я нахожу невероятную эстетическую безупречность. Это жизнь, которая торжествует там, где видимый мир потерпел крах. Это биологическая форма стойкости — бесконечное воспроизводство жизни в микро-масштабе.

 

V. Антропология тишины

 

Сегодня моя работа в Альтенбурге сосредоточена на проекте «Антропология тишины». Это поиск эстетики в паузах, в моментах созерцания, в «внутренней улыбке» — том состоянии покоя, которое достижимо только после того, как все внешние битвы приняты.

Будь то скульптура, живописный слой, имитирующий рост грибницы, или графическая экспрессия Рейхстага — я ищу порядок в хаосе. Мое искусство — это попытка доказать, что даже в состоянии хрупкости и неопределенности человек способен сохранять созидательную энергию.

Будь то скульптура Тайры, катарсис Греты или живописная структура плесени — я ищу порядок в хаосе. Моё искусство — это попытка доказать, что даже в состоянии предельной хрупкости человек способен сохранять созидательную энергию и находить свою «тишину».

Для меня как для художника нет разницы между складкой ткани на плече Греты и структурой бактерии под микроскопом. И то, и другое — свидетельства универсального стремления материи к гармонии и сохранению своей идентичности вопреки всему.

 

 

« Вернуться к списку